Ответственность руководителей должника, ранее регулируемая отдельными статьями, сформировалась в самостоятельный институт

21 декабря 2017 года Пленум Верховного Суда Российской Федерации принял Постановление «О некоторых вопросах, связанных с привлечением контролирующих должника лиц к ответственности при банкротстве». Появление этого документа вызвало много оживленных споров, причем не только среди юристов, практикующих в области разрешения банкротных споров: публикации в прессе, развернутые дискуссии на интернет-сайтах и даже организуемые конференции показали, насколько востребована данная тема. Редакция журнала также решила присоединиться к обсуждению и обратилась к Ивану Васильевичу Разумову, председателю 1-го судебного состава Судебной коллегии по экономическим спорам Верховного Суда Российской Федерации, под руководством которого и был подготовлен проект Постановления, за разъяснением позиций, вызвавших наибольший интерес в юридическом сообществе.

Иван Васильевич, расскажите, пожалуйста, чем было вызвано принятие Постановления?

Длительное время в Федеральном законе от 26 октября 2002 г. № 127 ФЗ «О несостоятельности (банкротстве)» действовала ст. 10 об ответственности должника и иных лиц в деле о банкротстве, в которой были заложены основы привлечения контролирующих лиц к ответственности. Сама по себе эта тема очень сложна, и все время действия ст. 10 на уровне высших судебных инстанций шли обсуждения возможных подходов к ее применению, но сформулировать и принять соответствующие разъяснения так и не получилось. Тем не менее практика по этому вопросу набралась обширная и сложились все предпосылки, чтобы ответственность руководителей должника, регулируемая отдельными статьями, сформировалась в самостоятельный институт, обладающий своими специфичными материальными и процессуальными нормами. Что и было закреплено на законодательном уровне — в Закон о банкротстве была внесена гл. III2 «Ответственность руководителя должника и иных лиц в деле о банкротстве», объединившая нормы, регулирующие данный вопрос. После этого высшей судебной инстанцией было принято решение упорядочить правоприменительную практику и согласовать ее с новыми нормами Закона. И тогда, собственно, появились обсуждаемые нами сейчас разъяснения: они, конечно, касаются гл. III2 Закона о банкротстве, но во многом освещают и те вопросы, которые возникают в связи с применением ныне утратившей силу ст. 10 и привлечением контролирующих лиц к ответственности по старым правилам, существовавшим до внесенных изменений.

Каковы необходимые условия для отнесения лица к числу контролирующих должника?

Высшая судебная инстанция традиционно исходила и исходит из подхода, который был воспринят при применении ст. 53 Гражданского кодекса Российской Федерации в прежней редакции: для того, чтобы установить факт осуществления контроля над юридическим лицом, необходимо установить возможность влияния на принимаемые органами этого юридического лица решения. Такая возможность может быть реализована по-разному — как исходя из формальных признаков занятия должностей, так и с учетом неформализованного влияния. Эту мысль — лицо признается контролирующим, если есть возможность фактического влияния на должника, — мы заложили в Постановление и сделали ее основной, превалирующей. Бремя по доказыванию фактического влияния возлагается на арбитражных управляющих, кредиторов.

Далее, гл. III2 ввела определенные презумпции контроля. Первые две — презумпции контроля директора и контроля мажоритарного участника, — кажется, довольно понятны и вполне восприняты практикой. Но кроме них в Законе появилась и презумпция контролирующего выгодоприобретателя, которую мы тоже попытались объяснить в Постановлении, посвятив ей отдельный пункт. В частности, законодатель заложил обязательное условие для ее применения — незаконность действий исполнительного органа, которая привела к тому, что актив должника попал в руки третьего лица. В Законе написано, что такое лицо (владелец имущества) должно считаться контролирующим должника, контролирующим выгодоприобретателем. При подготовке Постановления долго обсуждался вопрос о том, достаточно ли одного только факта получения имущества. В итоге Пленум избрал, на мой взгляд, взвешенный подход и сказал, что привлекаемое к ответственности лицо вправе доказать свою добросовестность, подтвердив, например, возмездное приобретение этого актива должника на условиях, на которых в сравнимых обстоятельствах обычно совершаются аналогичные сделки, даже если предпосылки движения имущества по цепочке сделок возникли вследствие незаконных, недобросовестных действий руководителя должника.

А какое движение имущества можно посчитать недобросовестным, подпадающим под презумпцию контролирующего выгодоприобретателя?

Такое, при котором происходит выбытие существенного актива предприятия, причем существенность оценивается в сравнении с масштабом деятельности должника. Только в этом случае можно использовать презумпцию контролирующего выгодоприобретателя. Но, повторюсь, контролирующий выгодоприобретатель вправе опровергнуть эту презумпцию, в том числе доказав, что приобрел актив на рыночных условиях, на которых такое имущество обычно приобретается.

В абзаце 2 п. 5 Постановления говорится о солидарной ответственности как управляющей компании, так и ее руководителя. А что делать, если у самой управляющей компании есть управляющий орган? Надо ли привлекать и его?

Этот вопрос также оказался одним из самых обсуждаемых, мы вели долгие дискуссии с Министерством юстиции Российской Федерации, которое изначально выступало против этого пункта. Тем не менее нам удалось найти компромисс. Поскольку в силу презумпции контроля, закрепленной в законе, решения принимаются управляющей компанией в лице ее единоличного исполнительного органа, то, с учетом ст. 1080 ГК РФ, в Постановлении появилось упомянутое Вами разъяснение, что эта презумпция предполагает солидарную ответственность — как управляющей компании, так и ее руководителя. Соответственно, она позволяет привлекать к ответственности данных лиц, совместно причинивших вред. Если же структура ответчиков будет «матрешечной» — одно управляющее предприятие входит в другое управляющее и т.д., — то будет необходимо дойти до конечного физического единоличного исполнительного органа. Пока не будет доказано иное, предполагается, что все эти лица осуществляли контроль над должником и причастны к нарушению.

Как же тогда распределяется размер ответственности между ними?

Совместно причинившие вред отвечают солидарно. На самом деле, здесь важен ответ на другой вопрос, который остался за пределами разъяснений Пленума. Изначально для кредиторов важно, что контролирующие лица отвечают солидарно и что можно предъявить требования как ко всем ним сразу, так и к любому из них по отдельности, этим и обеспечивается защита кредиторов. Но ведь не исключена ситуация, когда одно из контролирующих лиц полностью погасит требования кредиторов в рамках дела о банкротстве, а затем предъявит требование к другим солидарным ответчикам. Вот здесь как раз нужно будет определить степень вины каждого в доведении предприятия до банкротства. Но это общий вопрос совместного причинения вреда и вопрос внутренних отношений, сложившихся исключительно между двумя и более нарушителями.

Скорее всего, это будет новый судебный процесс.

Да, это новый процесс, и здесь будет работать общее правило деликтной ответственности. А в деле о банкротстве, как я уже сказал, кредитору важно, чтобы он мог получить удовлетворение с любого из солидарных должников.

Как трактовать понятие «аффилированные лица», указанное в абзаце 3 п. 5 Постановления, например, применительно к антимонопольному законодательству?

Начну с того, что это понятие детально вообще нигде не раскрыто, кроме как в законодательстве о защите конкуренции, а значит, заложенное в нем понимание аффилированности применимо и к гражданским правоотношениям. Судебная практика тоже до сих пор исходит из того, что написано в Федеральном законе от 26 июля 2006 г. № 135-ФЗ «О защите конкуренции», и разработчики Постановления приняли это во внимание в самом документе.

По выходу Постановления в свет их начали критиковать за такой подход, что, как мне кажется, не совсем справедливо, особенно со стороны тех, кто говорит о неформализованном понимании аффилированности лица. Смотрите сами. Если структура отношений, которая прописана в антимонопольном законодательстве, возникает между лицами и они образуют группу, то они будут считаться аффилированными и для целей привлечения к субсидиарной ответственности. Но в гражданских отношениях формализация меньше, чем в отношениях, связанных с публичным правом, с антимонопольным законодательством, и работает общий заложенный нами тезис о том, что любой фактический контроль будет означать получение статуса контролирующего лица. Да, этот контроль может быть раскрыт через нормы об аффилированных лицах, содержащиеся в законодательстве о защите конкуренции, но он может быть раскрыт и иначе, не ограничиваясь ими. Это лишь один из возможных примеров формализованного контроля.

Кроме того, подобный подход используется в корпоративных отношениях, например, при рассмотрении споров по совершенным сделкам с заинтересованностью, в которых допускается возможность определения аффилированности через Закон о защите конкуренции. Так что в Постановлении просто закреплена сложившаяся практика.

Принимается ли во внимание имущественное положение ответчика — физического лица при рассмотрении дела о привлечении контролирующего лица к субсидиарной ответственности?

Нет, не принимается. Есть только одно исключение: случай, когда мы смотрим движение активов выгодоприобретателя, потому что прирост его имущества свидетельствует о том, что он был контролирующим лицом. В остальных ситуациях имущественное положение значения не имеет.

Кто обладает правом на подачу заявления о привлечении лица к субсидиарной ответственности?

В Постановлении назван ровно тот круг лиц, который определен законодателем, ни больше, ни меньше. Законодатель поставил круг управомоченных лиц в зависимость от того, подается ли это заявление в деле о банкротстве либо вне дела о банкротстве. Мне сложно судить, в чем причина такого разного регулирования. Как бы то ни было, Пленум здесь ничего нового не сказал, отослав напрямую к норме закона и подчеркнув, что нужно определять круг лиц, исходя из того, как они закреплены в законе.

На мой взгляд, особенно интересен вопрос о том, как рассматривать требования вне дела о банкротстве (а не кто из поименованных в законе лиц может инициировать процедуру). В рамках дела о банкротстве все относительно просто: кредиторы приходят и с просуженной, и с непросуженной задолженностью, предъявляют свои требования, которые проверяются арбитражным судом и на основании определения включаются в реестр. То есть в любом случае существует судебный акт, на основании которого формируется реестр и устанавливается сумма требований кредиторов. Таким образом, для обособленного спора о привлечении к ответственности уже есть предпосылки в виде судебного контроля за задолженностью, которая имеется у должника. Она определена, и есть вступивший в законную силу судебный акт.

Другая ситуация получается, когда, например, дело о банкротстве было прекращено в связи с недостаточностью финансирования. Определяя кредиторов, имеющих право присоединиться к заявлению о привлечении к субсидиарной ответственности, законодатель не уточняет, должны ли это быть только кредиторы с просуженной задолженностью или любые кредиторы. И при подготовке Постановления мы вели очень долгие дискуссии по поводу того, как лучше поступить. Кто-то из коллег исходил из того, что все кредиторы должны быть поставлены в равное положение, поэтому не важно, просудился кредитор или нет. Любой кредитор может присоединиться к требованию, поданному вне рамок дела о банкротстве, предъявив первичные документы, подтверждающие задолженность перед ним. Другие коллеги полагали, что установление долга перед кредитором — это не предмет иска о привлечении к субсидиарной ответственности, поэтому присоединиться к нему могут только кредиторы, которые имеют либо судебное решение, либо документ, обладающий силой принудительного исполнения, например решение налоговых органов, для исполнения которого, в принципе, нет необходимости просуживаться, оно исполняется так же, как и судебное решение. В итоге победило мнение, что речь идет о кредиторах с просуженной задолженностью: в противном случае суд, рассматривая заявление о привлечении к субсидиарной ответственности вне рамок дела о банкротстве, был бы вынужден сначала рассмотреть огромное количество требований и заслушать стороны в процессе по каждому требованию, потом заслушать их претензии к контролирующему лицу и возражения последнего, затем уйти в совещательную комнату и разрешить там энное количество исковых заявлений, определив, есть долг или нет, в каком размере, а потом решить вопрос о виновности и определить сумму ущерба. При этом, напомню, дело о банкротстве было прекращено в связи с тем, что оказалось недостаточно финансирования для его ведения. Провести такую работу в рамках единого процесса просто невозможно. Поэтому мы остановились на том ограничении, что вне рамок дела о банкротстве присоединиться к требованию о привлечении лица к субсидиарной ответственности могут только кредиторы с просуженной задолженностью.

Тут же встал еще один вопрос, связанный с групповым иском, который рассматривается по общим правилам. И тогда в Постановлении появилось такое исключение из общего понимания группового иска: неприсоединившиеся к первому требованию кредиторы утрачивают возможность повторного предъявления требований к тому же контролирующему лицу и по тем же основаниям, за исключением кредиторов, которые изначально не могли присоединиться по уважительной причине, например имели непросуженный долг и в это время в исковом порядке определяли размер задолженности. Таким кредиторам был дан второй шанс на рассмотрение их требований — при наличии уже рассмотренного в рамках группового иска требования о привлечении к субсидиарной ответственности. Вот такой примиряющий подход.

На что следует обратить внимание при исчислении срока давности привлечения к субсидиарной ответственности?

Надо сказать, что законодатель поставил нам непростую задачу этим вопросом по определению сроков давности. Благодаря внесенным изменениям в данной области сформировалось довольно сложное регулирование: с одной стороны, есть ограничители субъективные, связанные с моментом осведомленности. С другой стороны, появились объективные трехлетний и десятилетний сроки. Декабрьский Пленум обратил внимание судов на сложно исчисляемый срок давности, который одновременно состоит из субъективных и объективных сроков. В соответствующих постановлениях Пленума было указано, что данные сроки надо учитывать в совокупности, соотносить друг с другом и проверять. Кроме того, определяя сроки исковой давности для требований, заявленных в рамках дела о банкротстве и вне рамок дела о банкротстве, законодатель установил разные правила.

По сути, нам надо было разрешить и более общий вопрос: как считать срок давности по групповому иску? Мне кажется, нам удалось найти на него удачный ответ. Как правило, в таком процессе собираются кредиторы с разной степенью информированности, и мы решили основываться на том, что изначально срок исковой давности считается либо по некоему среднему независимому от контролирующего лица и должника кредитору, который в обычных обстоятельствах узнал или должен был узнать о наличии оснований для привлечения к субсидиарной ответственности, либо по арбитражному управляющему. Но если выяснится, что конкурсный управляющий, располагая информацией о том, что есть основания привлечения контролирующего лица к субсидиарной ответственности, скрыл эту информацию от кредиторов и действовал в интересах контролирующего лица, то считать по нему срок исковой давности нельзя, потому что такой управляющий, по сути, представляет контролирующее лицо, а не кредиторов, в интересах которых он должен действовать. Если же один из кредиторов, имеющий право на подачу иска, узнал об основаниях привлечения к ответственности раньше других, обычных кредиторов, часть требования может быть признана «задавненной» в размере ответственности перед таким кредитором.

А кто такой средний кредитор?

Это обычный кредитор, который наделен обычными полномочиями, не является связанным с должником лицом и не обладает инсайдерской информацией, получает информацию из открытых или доступных другим участникам оборота источников.

Нет ли здесь риска, что впоследствии такая усредненность будет оспорена?

Давайте смоделируем такую ситуацию. Допустим, обычный средний кредитор не мог узнать о том, что контролирующее лицо выводило активы. При этом среди кредиторов должника был подрядчик, который знал, что дорогостоящие строительные краны являлись основным активом должника и принадлежали ему на праве собственности. Потом этот подрядчик заключил договор субподряда с контролирующим лицом и узнал, что теперь на этих кранах работает данное контролирующее лицо как новый собственник. То есть действительно подрядчик имел возможность узнать, что это имущество выбыло из владения должника и что имеется контролирующий выгодоприобретатель, раньше, чем средний кредитор. Для таких случаев Пленум предусмотрел, что если будет доказано, что один из кредиторов был проинформирован и имел возможность обратиться в суд с заявлением о привлечении контролирующего лица к субсидиарной ответственности, но не сделал этого, присоединившись к общему коллективному требованию, то в той части, в которой субсидиарная ответственность падает на этого проинформированного кредитора, может быть применена исковая давность. Соответственно, размер субсидиарной ответственности может быть уменьшен на ту сумму, которая взыскивается в пользу этого проинформированного кредитора. У разработчиков Постановления также возник вопрос о том, вправе ли кредитор, который имел возможность предъявить требование о субсидиарной ответственности в рамках дела о банкротстве, подать такое заявление впоследствии — в исковом порядке, вне дела о банкротстве. Законодатель устанавливает: если кредитор, имеющий право на подачу заявления, узнал о наличии соответствующего основания для привлечения к субсидиарной ответственности после завершения конкурсного производства, он может обратиться в суд в общеисковом порядке.

Как быть после завершения конкурсного производства с кредитором, который имел объективную возможность предъявить соответствующее требование в деле о банкротстве? Мы посчитали, что процессуальный аспект, связанный с рассмотрением дела, не может ограничивать материальное право кредитора на предъявление требований. Поэтому у кредитора, который имел возможность и все основания для заявления требования о привлечении к субсидиарной ответственности в деле о банкротстве, но не воспользовался этим правом, а предъявил требование вне дела о банкротстве, право на подачу иска в материальном смысле сохраняется. Но здесь должны применяться те сроки исковой давности, которые применялись бы в деле о банкротстве.

Чем различается применение сроков давности в случаях, охватываемых пунктами 5 и 6 ст. 6114 Закона о банкротстве?

Разработчики Пленума пришли к выводу, что разница в определении сроков давности в этих пунктах зависит от осведомленности кредитора. Если вкратце, то п. 5 применим для случаев, когда кредитор узнал о наличии оснований для привлечения лица к субсидиарной ответственности в ходе рассмотрения дела о банкротстве, а п. 6 — когда дело завершилось, но в его рамках ни конкурсным управляющим, ни кредиторами не была раскрыта значимая для них информация, которая раскрылась позднее.

Так, Закон о банкротстве предусматривает, что если в деле о банкротстве пропущен трехлетний срок с момента принятия решения о признании должника банкротом, то сроки давности истекли. А если я подаю заявление о привлечении лица к ответственности вне дела о банкротстве, то у меня этот истекший срок восстанавливается, но длится не более трех лет со дня завершения конкурсного производства. Допустим, конкурсное производство идет пять лет. По истечении трех лет со дня его открытия все сроки давности прошли, и я не могу подавать никаких заявлений. Но когда конкурсное производство завершится, у меня возникнет такое право, и просуществует оно не более трех лет со дня завершения конкурсного производства.

Разработчики Пленума остановились на том толковании, что правом предъявления требований за пределами трехлетнего срока со дня завершения конкурсного производства (п. 6 ст. 6114 Закона) наделяются только те кредиторы, которые в рамках дела о банкротстве не знали (не должны были знать) о наличии оснований для привлечения лица к субсидиарной ответственности, а схема, которая привела к банкротству, была раскрыта лишь после завершения дела. Если же кредитор знал о течении трехлетнего срока со дня открытия конкурсного производства и пришел после его завершения, то будет применена давность по пункту 5 — три года от момента признания должника банкротом.

Как эти правила о трехлетнем сроке соотносятся с предъявлением претензий к контролирующим лицам по ст. 531 ГК РФ?

Пункт 4 Постановления, повторяя положения Закона о банкротстве, говорит о том, что для определения контролирующего лица в рамках дела о банкротстве следует учитывать три года, предшествующие появлению признаков банкротства. Все лица, которые в силу презумпции либо фактической возможности могли давать указания за пределами этого срока, не подлежат привлечению к субсидиарной ответственности. Так установлено Законом, поэтому суды, рассматривая дела о банкротстве, анализируют трехлетний период.

Кстати, для целей понимания данной статьи следовало также определить, что такое признаки банкротства. Это не временная неспособность должника рассчитаться с долгами, которая может быть вызвана обычным кассовым разрывом, например в результате работ, связанных с сезонным производством. Если, к примеру, сельхозпредприятие не может покрыть долг в 300 тыс. рублей сегодня, потому что урожай будет собран только завтра, но затем оно сможет рассчитаться и за топливо, и за зерно, и за удобрение, то у него нет признаков банкротства. Предприятие должно быть действительно неспособно произвести расчеты с кредиторами из-за недостаточности активов, т.е. необходимо наличие объективных признаков. Вот от этого объективного банкротства и отсчитывается три года, о которых я сказал.

Дальше встал вопрос, вызванный тем, что в деле о банкротстве, помимо требований о привлечении к субсидиарной ответственности, можно предъявить также иск по корпоративным основаниям — о возмещении органами юридического лица убытков, понесенных в связи с ненадлежащим исполнением возложенных на эти органы обязанностей.

Как быть в этом случае? Применим ли этот трехлетний срок к таким требованиям? Мы дали отрицательный ответ и сказали, что тут действует общее правило: к руководителю можно предъявить требование о возмещении убытков, причиненных его недобросовестными неразумными действиями, совершенными и за пределами трехлетнего срока, т.е. четыре, пять и более лет назад. И нас тут же за это упрекнули в том, что Пленум расширил пределы ответственности руководителя. Но это несправедливый упрек, ведь руководитель всегда может защититься исковой давностью. Формулировка Постановления о том, что три года не имеют значения для целей привлечения контролирующего лица к иной ответственности в смысле права на подачу искового заявления, не отменяет исковую давность, о которой руководитель может заявить. А исковая давность по таким требованиям начинает течь с того момента, когда общество либо контролирующий акционер узнали или должны были узнать о противоправности действий руководителя. Если руководитель все скрывал, то в деле о банкротстве, как и в обычном процессе о возмещении убытков в корпоративном споре, он будет отвечать за деяния, совершенные ранее чем за три года до подачи иска. Это изложено в абзаце 2 п. 4 Постановления.

Каковы особенности рассмотрения судом заявления о принятии обеспечительных мер в рамках производства по привлечению контролирующего должника лица к субсидиарной ответственности?

Из тех разъяснений Пленума, которые даны в Постановлении, наверное, надо обратить внимание на то, что по смыслу новых положений гл. III2 Закона о банкротстве у лица, обратившегося с заявлением о привлечении к субсидиарной ответственности, есть право заявить ходатайство о том, чтобы вопрос о принятии обеспечительных мер был рассмотрен в открытом судебном заседании в состязательном процессе.

По общему правилу, этот вопрос рассматривается судьей единолично, без вызова сторон, не позднее следующего дня после поступления заявления. Здесь, как мне представляется, проявили инициативу при подготовке текста законопроекта крупные кредиторы, которые чаще всего подают подобные заявления, и Федеральная налоговая служба, которые понимают, что легче обосновать необходимость принятия обеспечительных мер в открытом состязательном процессе, чем в ситуации, когда судья не слышит позицию стороны, которая защищается от обеспечительных мер, и не видит, насколько убедительна ее защита от поданного заявления о принятии обеспечительных мер, а также не может заслушать контраргументы против выработанной защиты со стороны лица, пытающегося привлечь к субсидиарной ответственности. Поэтому мы подчеркнули, что состязательный процесс допустим. Он проводится не по инициативе всех лиц, участвующих в деле, а именно по ходатайству того лица, которое подает заявление о принятии обеспечительных мер и одновременно просит рассмотреть это заявление в открытом судебном заседании. На наш взгляд, подобный подход позволит более обоснованно принимать обеспечительные меры и защитить права как тех, кто настаивает на принятии этих мер, так и тех, кто пытается доказать отсутствие такой необходимости.

На что судам стоит обратить внимание при рассмотрении заявления о привлечении контролирующего лица к субсидиарной ответственности?

Общие рекомендации высказаны Верховным Судом Российской Федерации в ряде определений, и они во многом восприняты судами. В целом они исходят из того, что контролирующее лицо очень редко формализует свои отношения с подконтрольным обществом путем подписания документов, дачи письменных согласий или письменных указаний на совершение тех или иных сделок, совершения тех или иных действий руководителями. Мы всегда напоминаем судам о том, что необходимо следовать принципу достаточности доказательств, закрепленному в Арбитражном процессуальном кодексе Российской Федерации. И если кредиторы представляют суду достаточный набор убедительных косвенных доказательств, указывающих на то, что события развивались так, как они развивались только потому, что имели место отношения контроля и подчиненности, то на привлекаемое лицо переходит обязанность по доказыванию того, что причинами такого развития событий явились какие-то объективные факторы, а не отношения контроля и подчиненности.

Какие обстоятельства могут уменьшить размер или освободить контролирующее лицо от субсидиарной ответственности?

Во-первых, законодатель ввел в арбитражный процесс некий аналог сделки со следствием. Если номинальный руководитель, являющийся солидарным должником, выдает фактического руководителя (активы фактического руководителя), совместно с которым был причинен вред, то он может быть освобожден от ответственности. Однако надо учитывать, как сообщенная им информация способствует восстановлению прав кредитора: она не должна ограничиваться пустым заявлением о том, что такой-то являлся реальным директором и конечным бенефициаром, а приводить к возможности возвращения имущества в конкурсную массу.

Во-вторых, можно доказать, что причиной банкротства стали не только неправомерные действия контролирующего лица, но и вмешательство объективных факторов, когда банкротство стало следствием и неких объективных событий. Например, если банкротство сельхозпредприятия вызвано одновременно засухой и выводом активов со стороны руководителя необходимо уменьшать размер ответственности

Является ли безусловным основанием привлечения контролирующего лица к субсидиарной ответственности наличие акта налоговой проверки или решения налогового органа о привлечении должника к налоговой ответственности за неуплату (неполную уплату) налогов в результате занижения налоговой базы или иного неправильного исчисления налога?

Такая постановка вопроса неверна. Один только акт налоговой проверки не означает привлечения к ответственности. Мы же все понимаем, что налоговое законодательство изменчиво, некоторые позиции ФНС, Министерства финансов, да и судов со временем претерпевают изменения, поэтому привлечение к ответственности со стороны налоговых органов может быть вызвано добросовестным заблуждением налогоплательщика о том, как ему исполнять эту обязанность. Такие добросовестные заблуждения не могут перекладываться на руководителя. Другое дело, когда руководитель сознательно подписывает фиктивные договоры с организациями, которые в реальности не поставляли товары, не выполняли работы, не оказывали услуги, и это было очевидно. В ходе налоговых проверок может выясниться, например, что даже организации с такими реквизитами не существует. Вот такая практика ведения бизнеса, особенно если она сопровождается выводом денежных средств, и становится причиной привлечения к ответственности. В таком случае — да, руководитель понесет ответственность.

Что касается дел о банкротстве, то законодатель предусмотрел для них еще одну презумпцию, указав, что если 50% денежных требований, включенных в реестр, составляет доначисленная сумма налогов, то предполагается, что банкротство наступило вследствие действий контролирующих лиц. Эта презумпция начинает работать по результатам мероприятий налогового контроля, а не по причине того факта, что должник задекларировал доход и не заплатил с него налог. Мне кажется, это логично: если 50% задолженности в реестре — это налоговые платежи, которые все-таки не являются основным оборотом денег, осуществляемым на предприятии, то, значит, основной оборот ушел куда-то на сторону. Тут уж контролирующему должника лицу придется раскрыть все карты.

Спасибо большое за интервью!

Партнеры:

  • Правовая Россия
  • Информационно-правовое обеспечение «ГАРАНТ»
  • Компания «Консультант Плюс»
  • РОС
  • Российское агентство правовой и судебной информации